НЕВЫНОСИМАЯ СТОИМОСТЬ БЫТИЯ

Хотел бы я купить себе
немножко счастья, если
его где-нибудь продают.
Эрнест Хемингуэй

Человек — существо сложное на бесконечном количестве уровней: биологическом, психологическом, социальном — продолжать можно так долго, что едва ли хватит вечности. Многие мыслители (например, Николай Бердяев) часто описывают человека как микрокосм — маленькую Вселенную, такую же бесконечную и с бесчисленным множеством тайн и срезов, заключенную в рамки одного бренного тела. Может ли быть цель у чего-то бесконечного? Вопрос остается открытым на протяжении тысячи лет, а выбор возможных ответов шириться с каждым днем: религиозные и научные, философские и эзотерические теории множатся подобно микроорганизмам в чашке Петри. Аналогичным образом разрешается проблема осмысленности существования микрокосма, то есть человека — его жизнь имеет и не имеет смысла, количество смыслов может достигать миллиарда, смыслы вечны или создаются — выбор зависит только от вашей фантазии или эрудированности. Но, в отличие от безграничной Вселенной, при анализе человека можно найти некий мейнстримный феномен мысли, выливающийся в понятие «счастье». Если счастье не называют смыслом жизни, то, по крайней мере, отводят ему значительное в ней место — даже в набившей оскомину еще со школьной скамьи пирамиде Маслоу счастью отводиться высшая ступень. При этом самому счастью приписывается сотни вариантов наполнения — чувственные удовольствия, соприкосновение с Благом, развитие добродетелей. И так продолжается долго, вплоть до Иммануила Канта, который, со свойственной ему критичностью, изрек, что дело, в общем-то, совсем не в счастье, а в достоинстве достичь его. Так европейская мысль плавно смещается к способам достижения счастья, забросив идею его подробного описания. Счастье как качество было оставлено за неимением возможности его достаточным образом описать. Но качество как характеристика может иметь соперничество с количеством, так что, за поражением первого, неизбежно победило второе.


Отсюда и рождается концепт так называемого «общества потребления», общества, где счастье есть и оно измерено, оно в количестве вещей, обладании и использовании благ. Такой вот гедонизм с обратной полярностью — смысл даже не в том, чтобы использовать (как ни странно, само потребление остается в некотором смысле вторичным, иначе все вещи использовались бы до конца, до поломки, а не менялись в угоду моде и актуальности), но в том, чтобы владеть, собирать и коллекционировать. Счастье стало вполне определенной чертой еще со второй половины XX века, а вслед за этим стали предельно прозрачны и пути его достижения — работай, продавай и обменивай, в ином любом другом случае выручит его Величество Кредит, который является такой же моделью потребления, только товарами становятся люди, а покупателями — банки. Однако и эта утопия смысла не могла быть вечной — модель устарела. Потребление подстегнуло производство, количество товаров растет и буквально заваливает западно-европейского потребителя с головой. Вещи обесценились как объект поклонения, а вслед за этим обесценилось и само счастье. Богатство, мнимое или реальное, перестало быть панацеей (хотя, в реальности преимуществ богатства никто в не отменял и отменить не мог) — ведь богатые, как известно, тоже плачут. Но если путь потребления счастья изменился (так как было отсечено одно из направлений — вещизм), то сама модель осталась актуальной — счастье гораздо легче воспринимается, когда его можно посчитать. И следующей волной погони за счастьем становится бесконечная и утомительная гонка за саморазвитием, этапы которой дошли уже и до нашей необъятной Родины. Все идет в топку огромной эго-печи: курсы по изучению чего угодно, бесконечные лекции на целый калейдоскоп тем, даже путешествия как один огромный конвейер по потреблению и переработки впечатлений, где конечный продукт — пост в Инстаграме. Кто же оказался за бортом этого явления, тот объявлен несчастным и подвергается гедонистической стигматизации — он почти что недееспособен, потому как не находит счастья в общеизвестных вещах — счастье становится причиной его неполноценности.


Таковой становится цена всеобщей возможности счастья — отвержение нежизнеспособности: лишних людей и моделей достижения счастья. Счастье несовместимо с правдой, поскольку это всего лишь абстрактная предполагаемая модель, тут же утекающая при попытке ее поймать. Уловки бесчисленны — субъективизм (счастье у каждого свое) или объективизм (всем хорошо и тебе должно быть хорошо).


Таким образом, счастье становится тоталитарным, принуждающим к его достижению. Так что, в следующий раз, когда вам пожелают счастья или вы сами его захотите — вспомните, готовы ли вы заплатить за него цену.

Анастасия Полякова

Добавить комментарий